ГБУК г. Москвы "ЦБС ЦАО" | г. Москва, Большая Татарская ул., д. 32

Russian English

В библиотеке имени А.П.Чехова появилась новая книга Павла Басинского "Посмотрите на меня. Тайная история Лизы Дьяконовой" (интервью)

Пятница, 14 сентября 2018

Автор литературного исследования "Посмотрите на меня" рассказал читателям  московской Библиотеки имени А.П.Чехова чем привлекла его внимание Лиза Дьяконова – человек, проживший очень короткую, но невероятно насыщенную жизнь. 

Павел Басинский: "За своего читателя я борюсь"

 

Как Вы решились проникнуть в женскую психологию? Прежние Ваши герои – все мужчины: Лев Толстой, Максим Горький, Иоанн Кронштадтский.

Да, были сомнения… Знаменитое выражение Флобера «Мадам Бовари – это я» означало ведь совсем не то, что мы под этим обычно подразумеваем. Флобер был противником интереса биографов к личности писателя, он считал, что его биография и вообще его личность – это то, что он написал. Грубо говоря, хотите узнать что-то обо мне, читайте «Мадам Бовари», а всё остальное не имеет значения. Для меня переход от Горького, Толстого и Иоанна Кронштадтского был сложен еще и потому, что эти трое – титаны духа, а Лиза Дьяконова – всего лишь «одна из многих», как она сама себя называла. Поэтому я и отказался от жанра биографии, это скорее все-таки невымышленный роман, сознательно писавшийся как роман. И еще – исторический комментарий к ее дневнику. Но все равно попытки понять женскую психологию – от 12-летней провинциальной девочки до 27-летней девушки, испытавшей неразделенную любовь, – были трудными, и я вовсе не уверен, что всё, что я там написал, психологически достоверно. Впрочем, я «консультировался», просил читать рукопись в процессе работы свою знакомую. И она мне очень в этом помогла. Например, объяснив суть конфликта Лизы со своей младшей сестрой, матерью, и многое другое. Но своей главной задачей я все-таки видел не создание очередного «женского романа», а еще одной книги о Серебряном веке. И еще одной книги о русском феминизме (их, кстати, немало). И реального комментария к известному Дневнику Елизаветы Дьяконовой, который и сейчас пользуется популярностью среди женщин.      

Если бы Вы составляли «табель о рангах» русских писателей, на какую бы позицию Вы бы поставили Елизавету Дьяконову с ее дневником?

Ну, во-первых, нет никакой «табели о рангах». Кроме разве «Пушкин – наше всё» и Толстой и Достоевский – самые известные прозаики в мире, а Чехов – самый известный драматург вместе с Шекспиром. Всё остальное относительно. Что касается Дневника Дьяконовой, то его можно сравнивать только с Дневником Марии Башкирцевой. Их даже однажды выпустили под одной обложкой с названием «Фотография женщины».

В Вашем произведении упомянуто, с каким восторгом Лиза Дьяконова читает от руки переписанную «Крейцерову сонату» Льва Толстого. Сегодня подобное отношение к литературе представить довольно сложно. Неужели вседоступность (одно нажатие клавиши – и книга в твоем букридере!) приводит к некоторому «обесцениванию» художественных произведений? 

Не художественного произведения, а книги как вещи. Книга – это вещь, не будем забывать. Представьте, если бы человечество изобрело скатерть-самобранку. Нажатие клавиши и – накрыт стол с любыми яствами. Стали бы покупать тогда посуду, продукты? Самое интересное, что стали бы. Но только те, кто любит готовить самостоятельно, дышать запахами свежих продуктов, испытывать кайф от поджаривания мяса, от своих тарелочек, вилочек, ножей… Так и с книгой. Кто ее любит, тот ее будет покупать. А кому нужен просто текст на экране – не будет. Другое дело, что не надо впадать в иллюзию, что в твоем «ридере» находится какая-то «библиотека», что ты обладатель какого-то духовного и интеллектуального сокровища. Ничего у тебя нет, кроме этого четырехугольного куска пластика, на который ты завтра сядешь, забыв его на диване, и выкинешь в помойное ведро. Вот и вся твоя так называемая «библиотека». На создание библиотек люди жизни тратят.

В Вашей работе несколько раз говорится о сильном воздействии книги на сознание, как героини, так и общества того времени в целом. (Реакция женщин на роман Николая Чернышевского «Что делать?»). Это связано с тем, что книга на самом деле воздействует на некоторые определенные «духовные рецепторы»? Или это связано с тем, что раньше не было других носителей информации, кроме книги?

А вот сейчас речь именно о тексте. Да, влияние определенных текстов (не только художественных) на людей прошлого было невероятным! «Жизнь Иисуса» Эрнеста Ренана меняла мировоззрение целых поколений, люди переставали верить в Бога или верили в него как-то иначе, чем учила Церковь. В России два текста реально меняли судьбы людей, причем в довольно массовом изводе. Это – «Что делать?» Чернышевского и «Крейцерова соната» Толстого. Других текстов, оказавших такое же мощное влияние на жизнь людей, я не знаю. Чернышевский создал массовую моду на «фиктивные браки» ради освобождения девушек от родительской опеки, зависимости от настоящего мужа и возможности самостоятельной жизни. А что выходило в результате, как проходила жизнь в этих «фиктивных» семьях, он тоже в своем романе описал и предсказал. Толстой, наоборот, вызвал волну отказов от брака вообще и сохранения девственности, причем как девушек, так и юношей. И это тоже приводило к разным, порой драматическим, а порой и трагическим развязкам. Одной из жертв этой моды был, например, его собственный сын Лев, второй Лев Толстой. Он впал в депрессию, едва не умер, потом благополучно женился на иностранке и родил одиннадцать детей, потом развелся и т. д. Лиза Дьяконова – тоже была одной из «жертв» «Крейцеровой сонаты». Она так долго и с таким упорством отказывалась от замужества, что в результате влюбилась во французского психиатра и странно погибла в горах Тироля. Причем вполне возможно, что она все-таки покончила с собой. Эту версию никто не отменял.

Складывается впечатление, что чтение дневников и документально-публицистической литературы «обесценивает» историческую прозу? Какой смысл знакомиться с художественным образом, отчасти вымышленным, когда благодаря письмам и дневникам можно увидеть реального человека?

Сегодня действительно происходят очень серьезные трансформации жанров, а главное – изменение читательского интереса к ним. Это мы, в России, еще держимся за «литературоцентризм», и, может быть, правильно держимся. Но зайдите в книжный магазин и посмотрите, в каком порядке стоят книги. Что дальше, что ближе, что берут, что не берут. Посмотрите рейтинги книгопродаж на сайте хотя бы московского книжного магазина «Москва» – флагмана книготорговой сети. И дело не том, что читают «массы». Во-первых, никаких «масс» в области чтения давно нет. Во-вторых, если книгу прочитали хотя бы три тысячи человек, то это уже очень, очень много. Это огромная «толпа». Дело в том, что все жанры в рейтингах вперемешку. Люди читают Акунина, Водолазкина, «Тонкое искусство пофигизма», мемуары Раневской и биографии Толстого и Берии, допустим. Мы по привычке, по советскому воспитанию, все еще думаем, что художественная литература – это такой Храм, в который нужно входить, снимая обувь. Там скучно, там непонятно, там какие-то ритуалы, но это – Храм. А рядом – сарай, где лежат инструменты – словари, справочники, кулинарные книги. Еще рядом – подсобка, где лежат документалистика, мемуары, письма. И – кабак, где всякая «развлекаловка». Всё уже давно не так. Кулинарная книга в художественном отношении может быть круче тусклого современного романа. Биография может читаться как увлекательнейший роман, да еще и пользу приносить с точки зрения информации. А письма и мемуары – это вообще, на мой взгляд, самое интересное чтение. Как и, например, собранные в одной книге документы о самоубийстве Маяковского и тому подобное. Когда я пишу свои книги, я примерно представляю себе, в какой конкурентной среде я работаю. И опять-таки дело не в тиражах и деньгах. Все равно я никогда не заработаю столько, сколько Акунин и Маринина, не говоря уже о Джоан Роулинг. Но я хочу иметь своего читателя, я за него борюсь, я стараюсь, чтобы ему было интересно меня читать. А ему интересно тогда, когда интересно мне, потому что все мы – люди.

Традиция вести дневники сто лет назад была очень распространена. Имеют ли нынешние блоги какое-то отношение к тому, чем занималась Елизавета Дьяконова? Могла бы она стать популярным блогером?

Дьяконова – конечно, нет. Она была страшно стыдлива и «зажата», как сказали бы сегодня. И слишком гордая, чтобы прятаться под «ником» и «аватаром». Куда любопытнее: стал ли бы вести свой блог Лев Толстой? Достоевский непременно бы вел. Его «Дневник писателя» – это прообраз нынешних блогов. И Василий Розанов стал бы, наверное. А Толстой? Вот не знаю. Он позволял обнародовать отдельные места из своих дневников и писем только под страшным нажимом Черткова и всячески этому сопротивлялся. Но не лукавил ли при этом? Не знаю. Он хотел, чтобы его слово читалось, чтобы оно меняло сознание людей. Но постоянно сомневался: имеет ли он право на это?

Вы сами не ведете блог, в отличие от многих своих коллег. Почему? Разве не интересно моментально реагировать на происходящие в литературе и в общественной жизни события?

Всё просто. Я всё делаю с опозданием. Я – «тормоз». В свое время не вкусил этого зелья – соцсетей, по лености и сомнениям. А сейчас уже поздно. Хотя «никогда не говорил «никогда».

Вы принимали участие в создании фильма Авдотьи Смирновой «История одного назначения», один из персонажей которого – Лев Толстой. Будет ли продолжено Ваше сотрудничество с кинематографистами?

Я бы этого очень хотел. Это безумно интересно – писать сценарии под конкретного режиссера, который тебе нравится и которому нравятся твои книги. Это изменение сознания, совсем другие принципы работы. И при этом такой «наглядный» результат, что испытываешь настоящий кайф, когда это видишь на экране.

Нравственно ли публиковать дневники, где много интимных откровений, а потом еще анализировать их? Вопрос одновременно и к брату Лизы Дьяконовой (гипотетически), и к Вам.

Брат Лизы, Александр Дьяконов, сделал два великих дела: опубликовал Дневник сестры и собрал ее Архив, отдав его в Библиотеку им. Ленина. Я могу только низко поклониться его памяти. Все существующие дневники нужно публиковать, если есть такая возможность. Это ведь история человечества. Что касается авторов дневников, то это их дело: публиковать при жизни или нет. Иногда дневники открыто пишутся для публикации, как это делал недавно ушедший из жизни Сергей Николаевич Есин, писатель и бывший ректор Литературного института. Он даже Именными указателями свои дневники снабжал, чтобы «заинтересованные» читатели из писательского и театрального круга не затруднялись поиском упоминаний их имен. Это был очень интересный опыт!

В чём причина повышенного интереса современного читателя к «винтажности» (романы Бориса Акунина, многочисленные сериалы, действия которых разворачивается на стыке XIX-XX веков)?

Ну, это, как говорится, «элементарно, Ватсон!» В любой «винтажности» есть своя прелесть, свой «воздух», свой аромат. Я завидую своим родителям, которые были молодыми людьми в 60-е годы. Мне хотелось бы побывать на Капри в гостях у Горького, хотелось бы хотя бы в щелочку посмотреть, что происходило при Льве Толстом в Ясной Поляне… А то, что происходит за окном, я и так каждый день вижу. Неважно, мое это окно или окно автобуса, допустим, «Париж-Цюрих», в котором я на самом деле никогда не ездил. Это всё сегодня, это и так со мной. По-настоящему манит то, чего уже не вернешь, чего не никогда испытаешь.

Вы описываете действия, размышления, диалоги героев. Откуда Вы взяли материал для этого? Из дневников? Или это – художественный вымысел?

В книге о Дьяконовой я сознательно нарушил собственное незыблемое правило – ничего не придумывать за своих героев. Это – кодекс чести автора «нонфикшн». Но я этот момент заранее оговорил с читателем, то есть, при желании он может вообще не читать четвертую главу, где я придумал диалоги и внутренние монологи реальных исторических личностей – Елизаветы Дьяконовой и поэта-символиста Юргиса Балтрушайтиса, который искал ее тело в горах. Просто о том, что происходило с Лизой в горах, ничего не известно. Это такое кричащее «белое пятно». Такой монтаж: вот она приехала в Тироль, и вот ее уже голую нашли у водопада. И я по-писательски чувствовал, что это «белое пятно» нужно как-то заполнить. Как раз в это время я вместе с Авдотьей Смирновой и Анной Пармас писал сценарий фильма «История одного назначения». А там вся история в моей книге «Святой против Льва» занимает четыре страницы. А нужен сценарий художественного фильма на полтора часа. То есть неизбежно нужно придумывать. А у меня это не получалось. И Дуня сказала мне формулу, которая мне дико понравилась: «Можно, чтобы реальные персонажи говорили то, чего они на самом деле не говорили, но могли бы сказать, но нельзя, чтобы они говорили то, чего не могли бы сказать никогда». Эта формула мне очень помогла в работе над сценарием и над написанием четвертой главы книги, и это на самом деле моя любимая глава. Но это не значит, что дальше я буду писать в этом духе. «Нонфикш» есть «нонфикш». Вымысел – запрещен!

Какое чувство испытываете лично Вы к Лизе Дьяконовой – жалость, восхищение, удивление?

Понимаю, что это звучит банально, но это – любовь. Я ведь не ради красного словца заканчиваю книгу абсолютно реальным письмом студента Казанской духовной академии, который влюбился в Лизу посмертно, прочитав ее Дневник, и умолял ее родственников прислать ее фотографию. Это письмо я нашел в Архиве Дьяконовой и буквально дрожал всем телом, когда его читал! Он там прямо к ней обращается: «Лиза! Лиза! Бедная Лиза!» Как Карамзин к своей вымышленной героине. И когда я читаю в соцсетях отзывы о моей книге в том духе, что я слишком строг к своей героине, что я на нее ворчу, что я ее не понимаю, «как все мужчины», то я согласен. Это что-то вроде: «Лиза, Лиза! Что же ты наделала, дура такая!» Без этого чувства я бы не смог эту книгу написать так, как она написалась.

Имеют ли какое-либо отношение взгляды Елизаветы Дьяконовой к современным радикальным феминистским движениям?

Да, имеют. Феминизм все еще находится в стадии своего развития. Это не только исторический, но и современный опыт.

Какие литературные тенденции Вы бы отметили (имена и направления), как литературный критик?

Главное – трансформации жанров. Жанр – это очень серьезно! Писатели, которые этого не понимают, барахтаются в современном литературном процессе и, самое грустное, не желают учиться плавать.

Беседовал Владимир Гуга

Оцените статью: