ГБУК г. Москвы "ЦБС ЦАО" | г. Москва, Большая Татарская ул., д. 32

Russian English
  • Новости
  • Переводить нельзя помиловать: о способах существования на стыке культур

Переводить нельзя помиловать: о способах существования на стыке культур

Вторник, 26 ноября 2019

Мы встретились с Татьяной Зборовской в Чеховском культурном центре, чтобы выяснить, как сегодня живется российскому книжному переводчику. С Татьяной беседовали: Елена Пахомова, заведующий Библиотекой имени А.П. Чехова, куратор клуба "Классики XXI века"; Владимир Гуга, прозаик, журналист, сотрудник Библиотеки имени А.П. Чехова.

Елена Пахомова (далее Е.П.): Есть ли темы, с которыми Вам особенно интересно работать?

Татьяна Зборовская (далее Т.З.): Германисты, что работают в Москве, все хорошо друг друга знают. И у нас, к счастью, разные интересы. Вот я – жуткий "социальщик". Мне нравятся книги, в которых затрагиваются вопросы сексуальности, зависимости, психических заболеваний, бедности, проституции, проблем взросления. Я их с удовольствием беру. Бóльшая часть моих коллег не испытывает особой склонности к подобным темам. Есть те, кто любит детективы, тексты именитых авторов, детскую милоту. Редко случается, когда, рецензируя какие-то книги, переводчики сталкиваются в борьбе за одного и того же автора.

Владимир Гуга (далее В.Г.): Существует ли "табель" востребованности переводчиков в зависимости от их языка? В чем сложность работы специалистов по менее "массовым" направлениям и их взаимоотношений с издательством?

Т.З.: Переводчики с редких языков, конечно, не столь востребованы, как переводчики с языков международных – но при этом и стóят они дороже, а значит, имеют шансы больше зарабатывать, если смогут найти "свой" проект. Однако существует проблема куда серьезнее: у нас почти нет редакторов, читающих на иностранных языках, а соответственно, у издательства меньше возможностей проверить соответствие перевода оригиналу – редактор без знаний иностранного языка зачастую способен оценить и скорректировать только "читабельность" текста на русском. В западном мире издательская система немного по-другому работает. Их редактор – это менеджер, который занимается не только и не столько вычиткой текста, сколько составлением серий, издательского портфеля, контролем за соблюдением сроков и планированием PR.

В.Г.: У нас подобная должность частенько называется "руководитель проекта".

Т.З.: Можно и так сказать. И этот человек, интересуясь авторами для своего проекта, если не читает на нескольких языках сам, то по крайне мере активно сотрудничает с людьми, которые владеют языками – поэтому для вычитки и сверки ему проще привлечь специалиста на контракт. В России же в лучшем случае редактор знает английский язык. Но очень мало редакторов, владеющих французским, еще меньше – немецким, не говоря о сербском, японском, вьетнамском и прочих замечательных языках. Таким образом, помимо проблем со сверкой, редактор просто не знает той литературы, которая там существует. Он не может выбрать интересный проект, потому что он не в курсе, что там выходит, а посоветоваться с переводчиками в нашей стране – по-прежнему моветон. Получается замкнутый круг: права не покупают – переводчики не работают – у них недостаточно авторитета, чтобы порекомендовать издательству купить права.

Е.П.: Есть ли какое-то решение этой проблемы?

Т.З.: Есть рабочие модели, да. Я сотрудничаю с Центром немецкой книги – представительством Франкфуртской книжной ярмарки в России. Мы как раз ориентированы на те издательства, у которых нет редакторов и менеджеров, владеющих немецким языком. Есть определенная горстка издательств, хорошо работающих с немецкоязычными новинками. Они отслеживают то, что выходит на рынке, каждое по своему профилю, и покупают права. Но их немного, пожалуй, в пределах десяти на всю Россию. Поэтому мы сами рецензируем все новинки, которые Франкфуртская ярмарка считает лучшими и которые, по нашему мнению, подходят для российского рынка и для русского читателя. Затем рассылаем рецензии, пробные отрывки издательствам, чтобы они могли оценить материал. Насколько я знаю, аналогичная системная работа с финскими, китайскими, ближневосточными авторами не проводится, хотя многие фонды и агентства (например, FILI – агентство по продвижению финской литературы за рубежом) готовы ее спонсировать.

В.Г.: Подавляющее большинство переводчиков – фрилансеры. А работа фрилансера предполагает работу без выходных, так как внештатник, постоянно думая о завтрашнем дне, берет любую работу. Вы сторонник штатной работы переводчика?

Т.З.: Если речь идет об узкопрофильном издательстве, например, специализирующемся на медицинской литературе, там штатный переводчик целесообразен. В детских издательствах есть переводчики, с которыми сотрудничают на постоянной основе, хотя они и не состоят в штате – например, с "Самокатом" работает Вера Комарова. Я сторонник того, чтобы издательство поддерживало постоянные отношения с переводчиком, если в его планах – закупка целой тематической серии или нескольких самостоятельных произведений одного автора (скажем, шести томов). Тогда переводчик знает, что в ближайшие месяцы он переводит эти шесть томов. В случае с маленьким издательством эта схема вполне реальна. В крупных издательствах она фактически невозможна. Там в условиях гигантских объемов производства серия просто "раздается" тем, кто в данный момент свободен и может сдать книгу в нужный срок. Чем крупнее издательство, тем сложнее с ним договориться о планах.

Е.П.: Существуют специальные программы поддержки переводов – например, программа "Pouchkine" поддерживает переводы с французского. Знаю, что ими активно пользуются такие издательства, как "Ad Marginem". Это способ поддержки переводчика или скорее издательства? Как переводчику получить грант?

Т.З.: В первую очередь переводчику нужен контракт. И это очень важно, потому что очень много переводчиков переводит "в стол". Я это не раз наблюдала: часто на какой-нибудь переводческой конференции выясняется, что половина участников переводят "для себя", и результаты их труда невозможно соотнести с результатами труда тех, кто проходит через издательскую систему, ни по критериям качества или востребованности, ни по критериям экономическим.

В.Г.: А почему они это делают? Ради любви к искусству?

Т.З.: По разным причинам. Из-за желания попробовать себя в чем-то новом, из-за неумения или боязни выйти на рынок, ради любви к искусству или конкретному автору, из-за отсутствия фундаментального языкового образования. Это сравнимо с тем, что некоторые люди говорят о себе: "Я – поэт!". Но как можно измерить уровень такого поэта? Помните, Иосиф Бродский на суде сказал: "Я думал, это от Бога..." С переводами то же самое: возможно, вы – талант, и вас когда-нибудь заметят и предложат сотрудничество. А возможно, такой "переводчик-самозванец" нигде не печатается потому, что уровень его работы не позволяет выпустить ее в печать. Поэтому контракт с издательством нужен для понимания, что деньги и потраченное время не уйдут в песок, что по итогам работы будет издана качественная книга, и она точно будет продаваться в магазинах и дойдет до читателя.

В России существуют хорошие программы поддержки переводов. Для меня как германиста основные ориентиры – программа Гёте-Института и фонда Pro Helvetia Moscow – Swiss Arts Council.

Е.П.: Существуют ли еще какие-нибудь варианты грантов?

Т.З.: Иногда я и мои коллеги подаем заявки в переводческую резиденцию. Дома переводчиков существуют в ряде европейских стран. Чтобы там оказаться, мы отправляем "прицельные" заявки: как правило, они состоят из мотивационного письма с указанием сроков, обозначенных в контракте с издательством. Например, я пишу: "Я должна сдать перевод до января. Если у вас имеется возможность меня принять, я бы к вам приехала и поработала". Места в домах переводчиков предоставляются либо бесплатно, либо за некую совершенно символическую сумму. Кроме того, если перевод действительно значимый, можно получить субсидию, покрывающую расходы на поддержание жизни – допустим, 200 евро в неделю. Некоторые из подобных грантов покрывают проезд и даже визовые расходы – все зависит от того, какими средствами располагает фонд. Организаций, предоставляющих подобные гранты, немало. Особенно много тематических грантодателей: к примеру, этим летом я сотрудничала с Домом музыкантов в Базеле – там я работала над книгой о швейцарской меценатке, которая поддерживает российскую музыку. Я провела в резиденции месяц, и та стипендия, которую мне выделили, дала возможность, во-первых, спокойно там жить без необходимости брать подработки, во-вторых, съездить и своими глазами посмотреть упомянутые в книге места, в-третьих, кое-что скопить и привезти домой. Эта система реально работает. Как правило, умудренные опытом переводчики очень активно пользуются этой моделью финансового вспомоществования, часто посещают одни и те же дома переводов. В новогодние праздники я составляю график рассылки заявлений. Примерно каждые две недели я подаю заявку куда-нибудь – шлю мотивационные письма, прошу издательства прислать мне сканы актуальных контрактов. Кто-то требует полную биографию и библиографию, кому-то нужен пробный перевод, кому-то – готовность провести мероприятие для широкой публики. За этот год из десяти заявлений мне одобрили пять: процент попадания, как видите, большой. Но многое зависит от вашей упорности, настойчивости и послужного списка.

В.Г.: То есть сначала ты работаешь на имя, а потом имя работает на тебя?

Т.З.: Совершенно верно. Как правило, свои шансы я определяю, просматривая списки тех, кто уже был в данной резиденции. Если я открываю сайт и вижу, что там недавно гостил Михаил Шишкин, я понимаю, что туда посылать заявку бесполезно: я не являюсь звездой уровня Шишкина. А если я не обнаруживаю ни одного звездного имени, зато в списке фигурирует много молодежи, я могу рассчитывать на успех.

В.Г.: То есть вы еще занимаетесь административными функциями, продвигаете сами себя?

Т.З.: Да, в моем расписании присутствует так называемый "день менеджмента". В этот день я отвечаю на все письма, рассылаю заявки, составляю расписание. Но со временем я поняла, что одного дня менеджмента в неделю мне уже не хватает.

В.Г.: А нанять агента не пробовали?

Т.З.: Боюсь, что у меня на это просто не хватит средств. Уровень стабильности моей работы не позволяет мне стабильно обеспечивать работу другого человека.

В.Г.: Не способствуют ли низкие гонорары за переводы искоренению профессии переводчика как таковой?

Т.З.: В этом году в Германии Союз переводчиков (VdÜ) объявил об острейшей проблеме: при их нынешних гонорарах (которые, кстати говоря, несравнимо выше наших, российских) переводчик остается без пенсии, потому что он – хронический фрилансер и получает так мало, что не имеет возможности откладывать. И профсоюз это очень волнует. У нас такое положение почему-то воспринимается не как проблема, а как факт. Творческие объединения заняты совсем другим: Союз художников может устроить выставку, Союз переводчиков – презентацию книги, в лучшем случае – круглый стол или профильную конференцию. Никакой реальной выгоды, какая была во времена СССР, от членства в творческих организациях больше нет: они не могут предоставить художнику материалы для творчества, а востребованному литератору – литсекретаря, не могут выступать посредниками при распределении госзаказов, потому что такой системы больше нет. Поэтому молодые переводчики довольно неохотно вступают в союзы. Союзы могут разве что выдать премию (как правило, недотируемую) – например, есть премия для переводчиков "Мастер". Но она же одна на все языки – а у нас так много заслуженных и не оцененных по достоинству переводчиков! Если я сейчас вступлю в Гильдию мастеров литературного перевода, то, если судить по справедливости, буду ждать своего "Мастера" лет до 70. У германистов была премия Жуковского – ее больше нет. Сейчас появилась премия "Мерк": она учреждена фармацевтической компанией и поддерживает развитие культурного обмена с Германией в тех странах, где есть ее представительства. Существует четыре переводческих премии "Мерк" (немецко-японская, немецко-русская, немецко-итальянская и немецко-индийская) и пятая – за вклад в литературную критику в Германии. Очень хорошо, что премия "Мерк" утвердилась и у нас в России; в 2020 году ее будут вручать третий раз. Но к сожалению, это всё, на что может рассчитывать переводчик. В Германии же литературную премию имеет каждый уважающий себя населенный пункт. Существуют самые разные формы поддержки литературной деятельности, например, программа "Городской писатель" – в ее рамках жители выбирают некоего литератора и приглашают его провести время в резиденции. Писатель живет в этом городе, впитывает его атмосферу, а потом прямо или косвенно год, проведенный в новом окружении, "выливается" в его литературное творчество. Я думаю, что и у нас большинство муниципальных образований может позволить себе найти одну пустую квартиру и выделить писателю стипендию.

Е.П.: Должен ли переводчик трудиться на других работах?

Т.З.: Это явление повсеместное. Хотя немецкие или американские переводчики более нацелены на то, чтобы жить исключительно переводами и не отвлекаться на иные виды деятельности, чем наши: если литературный перевод не позволяет им выжить, они возьмут какой-то другой – например, технический (и, как правило, этого окажется достаточно). Процент людей, которые могут пойти работать, например, на стройку, есть, но он весьма небольшой. Я знаю такие случаи и среди писателей. У известного немецкого прозаика Кристофа Петерса на протяжении долгих лет была обычная работа с восьмичасовым рабочим днем – в аэропорту, инспектором по досмотру. Писал он в свободное время. И я иногда тоже испытываю приступы сильнейшего желания пойти работать в "Макдональдс", потому что там нельзя взять работу на дом: пришел, отработал несколько часов и ушел, потом получил деньги, а в свободное время можешь заниматься переводами. Долгое время я примерно так и жила — семь лет отработала в лектории Государственного музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина. Это было очень удачное разделение труда, потому что моя работа начиналась днем и заканчивалась ближе к ночи, когда уходили последние посетители вечерних лекций. При этом утром я могла спокойно переводить.

В.Г.: А жить-то когда?

Т.З.: Вопрос не в этом. Вопрос в том, как выжить. Где-то году к 2015, когда нас догнал финансовый кризис, в жизни тех, чей заработок зависит от закупки прав из-за рубежа, и в моей в частности разверзлась пропасть. К 2017 ситуация более-менее выправилась, поскольку стало ясно, что скоро лучше не будет, и надо перестать ждать и начать приспосабливаться к нынешним условиям. Сейчас я уже чувствую, что хоть и с трудом, но могу прожить без постоянной офисной работы, поэтому основное время в 2019 у меня уходит на переводы. Но было бы здорово, если бы я, например, могла параллельно с крупными и долгосрочными проектами подрабатывать переводом "книжек-малышек", в которых мало текста. Детскую книжку для самых маленьких можно перевести за выходные и получить гонорар по фиксированному тарифу. Оплачивается такая работа не ниже 5000 рублей (меньше уж совсем неприлично). При работе с беллетристикой, чтобы заработать 5000 рублей, надо перевести примерно 60 000 знаков (или около 37-38 машинописных страниц, если мерить старыми критериями), а средняя книжка-картинка содержит всего около 8-9 тысяч знаков. Идеальная работа для выходного дня! Ведь, как известно, лучший отдых – это смена деятельности.

Е.П.: Существует ли практика выплаты переводчикам роялти?

Т.З.: Теоретически эти договоры существуют. Но у меня за десять лет был единственный договор с роялти – и то я еще не знаю, будут по нему выплаты или нет. Дело в том, что роялти устанавливаются от некоего порога типа "с 1001-го проданного экземпляра" (или "при достижении оборота в 500 000 рублей"). А случится это или не случится, неизвестно никому. Как правило, переводчики получают фиксированный гонорар. У нас даже не все авторы получают роялти.

В.Г.: Сейчас все хотят получить гонорар, потому что считают, что отследить реальные продажи нереально.

Т.З.: Может быть. Но я считаю, что роялти – это вообще штука хорошая. Я бы с удовольствием имела контракт, который приносил хотя бы условные три тысячи рублей в полгода. Роялти у нас совершенно мизерные, чтобы жить на них, нужно быть Дмитрием Глуховским или Дарьей Донцовой, а для переводчика такой вариант практически нереален. Но все равно, это хотя бы какой-то стабильный доход. Его в моей жизни очень не хватает. Когда есть зарплата, пусть даже небольшая, пусть даже МРОТ, ты знаешь, что в конце месяца тебя ждут двадцать тысяч, и можешь на них рассчитывать. Если бы можно было рассчитывать даже на 3000 рублей в полгода, это все равно бы помогало.

Роялти очень хорошо работают у драматургов и у переводчиков пьес. В театрах совершенно другой тип отчислений – процент от билетного сбора. Если на твой спектакль в этом месяце пришло 50 человек, ты получишь условные 50 рублей. Если на спектакль пришло 5000 человек, ты получишь 5000 рублей. Когда спектакль стоит в репертуаре, ты видишь, сколько раз в месяц он будет идти и в каком зале, и можешь приблизительно спрогнозировать, сколько зрителей он соберет (или для точности осведомиться в кассе о проданных билетах). Книга же продается в книжных магазинах – как узнать, сколько там продалось на самом деле?

Однако и в гонорарных договорах есть свои нюансы, чем-то напоминающие процентные выплаты с продаж. Например, если издательство решило издавать второй тираж, потому что первый продался очень хорошо, то оно должно по крайней мере выдать переводчику новые авторские экземпляры, а в идеале – повторно произвести авторские отчисления. Или, допустим, любой контракт на текст имеет ограниченный срок действия. Как правило, права на иностранные произведения покупаются на пять лет. Если по прошествии пяти лет издательство успешно выпустило один или несколько тиражей и предполагает, что переиздания продолжатся, то права приобретаются заново, мы перезаключаем контракт, и я снова получаю гонорар.

Е.П.: Не было ли у Вас желания махнуть рукой на переводы книг и с Вашим прекрасным знанием языка заняться более прибыльным делом?

Т.З.: Понимаете, я воспитывалась в музейной среде: пришла заниматься в кружок, потом стала лаборантом, потом администратором и так далее. А все музейные люди – безумные энтузиасты культуры. Они знают, что это надо делать, невзирая на то, что тебе нечего есть. Вот и я такой же странный человек. Мне действительно поступали привлекательные предложения. Я много раз хотела плюнуть на всё и пойти на какую-нибудь достойную работу "с девяти до семнадцати", чтобы заниматься творчеством в то свободное время, которое у меня ввиду этого появится. Но я же на ней умру со скуки!

Е.П.: По некоторым данным, сейчас большое количество современных российских читателей выбирают переводную литературу. Например, студенты ВШЭ предпочитают зарубежных авторов, судя по результатам исследования, которое проводилось в этом вузе. Действительно ли зарубежные книги идут лучше?

Т.З.: К сожалению, выборка среди одной социальной группы – это не показатель. Я могу понять, почему люди ходят в библиотеку за переводной литературой чаще, чем за отечественной: переводная дороже стоит, ее гораздо выгоднее взять и вернуть. Но я сильно сомневаюсь, что бóльшая часть населения нашей страны, которая живет за пределами крупных городов, активно читает переводную литературу. Если они что-то и читают, то, по моим ощущениям, это либо классика, либо отечественная современная литература, либо произведения известного (по крайне мере предыдущему поколению) автора. В основном читают то, что проверено. А вот какой-то Уэльбек, пишущий про какую-то Европу, о которой каждый день рассказывают всякие ужасы по телевизору… Кому это интересно у нас в провинции? Единицам.

Е.П.: Обращаются ли западные издатели к нашим переводчикам с просьбой порекомендовать, посоветовать каких-нибудь современных российских писателей, кто бы хорошо "пошел" в Германии или во Франции?

Т.З.: В отличие от нашей страны, где профессия литературного агента практически умерла, на Западе она сохранилась. И западные агенты прекрасно понимают, кто подходит для их страны и кого можно предлагать издательству. Запросы, о которых вы говорите, поступают, но достаточно редко. Чаще всего подобное сотрудничество возникает, когда у переводчика уже сложились доверительные отношения с западным издателем. Или знакомые зарубежные агенты советуются: "Как ты думаешь, кому стоит предложить Артура Гиваргизова?"

Е.П.: А вообще наша литература на Западе востребована?

Т.З.: Да, но все зависит от качества литературы. Продаваемый бренд – это не только мультфильм "Маша и медведь". К примеру, в Германии книга очень хорошо продалась "История старой квартиры" издательства "Самокат". Центр немецкой книги составил свою коллекцию популярных переводов российских авторов – её подбирала руководитель Центра Анастасия Милёхина. В ней охвачено всё, от классики до современности. И в этом рейтинге возникли вдруг такие имена, которые в России совершенно забыты. Например, в Германии очень хорошо издается Гайто Газданов, однако среднему современному российскому читателю он известен слабо. А пару лет назад издали Тэффи в отличном подарочном оформлении: вряд ли это тот автор, которого вы бы сразу предложили на иностранный рынок, если бы у вас попросили рекомендацию. Издаются братья Стругацкие, но очень незаметно "проходят". Улицкую хорошо принимают в Германии, Гузель Яхина популярна – и дело не в том, что ее недавняя книга, роман "Дети мои", написана про поволжских немцев. Яхина раскрывает историю общественных изменений последних ста лет на примере рядового человека, конкретной семьи. В Германии такая модель в последние годы крайне распространена.

В.Г.: Часто ли вам приходилось что-то прибавлять, убавлять, переписывать в исходном тексте, чтобы перевод подходил к контексту нашей культуры?

Т.З.: Все зависит от того, что переводчик сокращает или прибавляет. Разумеется, иногда это делать приходится. Если в исходном тексте написано "Вождь Советского Союза Иосиф Сталин отдал приказ", то я могу просто написать "Сталин отдал приказ" – у нас и так знают, кто такой Сталин, не нужно это объяснять. Если в данном случае не сократить, то человек поймет, что перед ним – калька. Ему будет некомфортно читать книгу, явно ориентированную на иностранца. Или, например, я перевожу сложное философское произведение, содержащее километровой длины предложения, в которых встречаются самые разные ключевые слова. Какие-то из них я начинаю повторять, чтобы было понятно, о чем в данный момент идет речь: часто приходится в научно-критический текст добавлять "этот предмет", "в развитие данной темы" и подобные отсылки, чтобы человек не терял смысловую нить. Однако это не является добавлением, которое кардинально меняет суть произведения. Иное дело – изменение содержания или стилистики текста. Тут можно выделить два случая. Первый: вы имеете дело с текстом, по качеству которого понятно, что с ним должен был поработать редактор, но не поработал – в том виде, в котором его издали в оригинале, он плохо читается, содержит повторы или пробелы, в нем скачет стиль. Тогда я делаю перевод текста "как есть" и ставлю редактору пометки: "Здесь лучше сократить", "Давайте напишем попонятнее", "Тут стоит переписать". Если я перепишу сама, а мой редактор не знает языка, он не сможет оценить степень и необходимость моего вмешательства, поэтому подобные правки осуществляются на уровне редактора. Если же жив автор, то необходимо согласовать правки и с ним. И второй – это когда к исходному тексту претензий нет, но у издательства есть свое видение произведения, и они просят его неким образом преобразовать. Необязательно это будет цензура – это может быть, скажем, просьба сменить в детской книге серьезный подход к читателю на привычный птичий язык. Я на такое не пойду – если, конечно, сам автор не согласится, но это бывает нечасто.

Е.П.: Переводчик – очень уязвимый человек. Он может получить по шапке сразу от всех: от редактора, автора, издателя, читателя, критика. Как удается выкрутиться из этой ситуации?

Т.З.: Ну, переводчик виноват всегда. Людей, знакомых с оригиналом – один процент, поэтому крайним будет тот, кто конкретно донес до тебя этот текст. У меня есть два моих любимых негативных отзыва, в свое время меня искренне поразивших: один – из читательского сообщества, второй – из "Лабиринта". Первый случай произошел с детской книжкой. История с совершенно нормальным сюжетом: зверята идут по зимнему лесу, метет метель, им трудно пробираться через сугробы… Вдруг енот кубарем катится в снег. Казалось бы, вполне очевидно, что он оступился, а на следующей странице другие герои помогают ему подняться. Это – книга о дружбе. Отзыв читательницы: "Я прочла сама и стала читать своим подругам. Все мы пришли к одному выводу – енота застрелили. Ужасный перевод". Мне и в голову не могло прийти, что этот эпизод так прочтут – никакого указания на человека с ружьем в тексте нет. Но как я могу этому читателю что-то объяснить? Как я могу с ним поспорить? Не знаю.

Второй пример – недавний, из "Лабиринта": "Я открыла книгу и прочла первое предложение: "Она поставила бокал на сайдборд". Дальше я читать не буду. Этот переводчик переводить не умеет! Он просто переписывает английские слова русскими буквами. Есть слово "буфет"!" И дальше – волна критики. Однако критик не учел двух вещей: во-первых, это перевод с немецкого, а не с английского. В оригинале стоит иностранное слово – а значит, и в переводе должно стоять иностранное, раз автор употребил его сознательно. Во-вторых, читательница так и не узнала, что речь идет о продавце дизайнерской мебели, а для нее разница между сайдбордом и буфетом огромная. Но в любом случае, мне кажется, что, если на спорные места в переводе обращают внимание – это уже хорошо.

В.Г.: Переводчики сетуют, что их фамилию не выносят на обложку наравне с фамилией автора. Но это не совсем так. Мы видим, что на полусуперах, на обратных и даже на лицевых сторонах переплета фамилия переводчика указывается.

Т.З.: Отличие ситуации в России в том, что фамилия переводчика указывается, только когда он известный – или когда у него монопольный контракт на работу с известным автором. К примеру, на титулах переводов Умберто Эко непременно обозначена замечательная переводчица Елена Костюкович, на титулах книг Стивена Фрая – Сергей Ильин. На клапанах обложки параллельно с информацией об авторе может быть помещена информация о переводчице Анастасии Завозовой. Но простановка имени переводчика, которое вызывает доверие – это исключение, маркетинговый ход. О том, чтобы это стало правилом, чтобы читатель сам мог выбрать тех переводчиков, которым он доверяет, речи пока не идет. Коллеги-европейцы считают, что так быть не должно. Например, в детской книжке есть и автор, и иллюстратор, которые оба внесли вклад в создание произведения – и оба их имени фигурируют на обложке. И переводчик тоже внес не меньший вклад. Но мне сложно пока представить, что такое возможно в российском контексте – прежде всего потому, что эта проблема не беспокоит само сообщество: мы привыкли, что где-то в библиографической информации наше имя так и так будет указано. Чего еще желать? Стоит отметить, что у нас люди чаще читают выходные данные, чем за рубежом, поэтому имя переводчика они все равно узнают. Но в Чехии, Словакии, Словении на обложках уже стоят имена переводчиков, даже не очень известных, а мы пока об этом только мечтаем.

 ________________________________________________________________________________________________________________________________

Татьяна Зборовская – переводчик с немецкого, английского и французского, лауреат переводческой премии Федеральной канцелярии Австрии (2019). Имеет более 50 опубликованных переводов, в том числе произведений Генриха Бёлля, Макса Фриша, Инго Шульце, Корнелии Функе и др., отмеченных различными наградами и неоднократно входивших в каталоги лучших новых книг для детей и подростков, а также топ-листы международных книжных ярмарок. Имеет большой опыт работы с детской и юношеской книгой (издательства "РИПОЛ классик", "КомпасГид", "Поляндрия" и другие), в последнее время занимается литературой нон-фикшн и крупной прозой для различных издательств ("Ad Marginem", "Эксмо-АСТ", "Издательство Ивана Лимбаха"), редакционной и составительской работой. С 2013 года сотрудничает с Центром немецкой книги в Москве – старейшим зарубежным представительством Франкфуртской книжной ярмарки, а также с Институтом им. Гете. Участвовала в российской части проекта по продвижению немецкой литературы "Litrix.de", проведении Года немецкого языка и литературы в России (2014-2015).

Многократный стипендиат международных переводческих мастерских и резиденций в Германии и Швейцарии. Первый лауреат Специальной премии Гете-Института за лучшие первые переводы с немецкого языка на русский язык (2018), номинант на Немецко-русскую переводческую премию (2014), литературную премию "Ясная Поляна" (2018) и переводческую премию "Мастер" (2019). Автор статей и переводов для каталогов крупных отечественных и зарубежных музеев, курировала выставку в ГМИИ им. А.С. Пушкина, готовит к выпуску книгу, пишет диссертацию по психолингвистике. Живет и работает в Москве.

Эксклюзивный материал: полный вариант интервью, опубликованного на портале "Год Литературы.РФ".